Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

regular

(no subject)







Я тебе расскажу о тебе,
никому не известном доселе,
о незримой своей ворожбе
у твоей неспокойной постели.
Я приду на четыре часа,
но останусь, забуду о сроках,
чтоб тебе показать небеса,
не в алмазах – в кровавых потёках,
чтобы, зная о смерти навзрыд,
вероломно кататься от смеха,
чтоб от этого всё, что болит,
превращалось в скрипичное эхо.
Но кому эта скрипка нужна?
Недосуг горевать о великом…
Но гудит под ногами страна
левантийским припадочным криком.
Завтра вечером в общем котле
нас отварят пространству на ужин.
А пока - будь со мной на земле,
только мне и безвременью нужен.
Видишь, видишь - из моря баркас
подплывает, спасением полный?
Слышишь, слышишь, как молят о нас
средиземные жаркие волны?
Мне недолго ступать по золе -
путь проложен словами твоими,
по мудрёной твоей каббале
мне молчание – лучшее имя,
мне от Бога достались следы,
по которым до новой разлуки
проведу, и надежные руки,
чтоб тебя отнимать у беды.

regular

(no subject)








В какую высь дороги завели
насмешливому Богу на потребу -
в отсутствие родной тебе земли
приходится карабкаться по небу.

К полудню, раскалившись докрасна,
откроет ход небесная отмычка,
над головой пророчеством слышна
летающих Валькирий перекличка.

Закрыв свою учетную тетрадь,
туда-сюда пространство нами вертит,
но безразлично нам, где умирать,
и все равно, где дожидаться смерти.

Поговори в последний раз со мной
на языке, понятном только в небе,
о безграничной боли неземной,
о дне последнем на любви и хлебе.

Смотри скорей, какой отсюда вид,
уже кружат Валькирии над нами.
А солнце, беспощадное, палит
и выжигает небо под ногами…
regular

(no subject)







Открывает, засовом гремя, внеземной адвокат,
отпускает и в спину глядит, как на пасынка Федра,
стеклодув не спеша выдувает туманный закат,
но в закатное марево горечь подмешана щедро.
Режиссер, озадачен, молчит, потирая виски:
где должна быть комедия, поверху вписано «драма»;
сценарист не в себе: выползает кривая строки,
безнадежная, как предынфарктная кардиограмма.
Покуражился день, понашептывал вечер и сник,
все пути, попетляв, распрямляются, сходятся к Богу.
Ты идешь налегке - то за руку ведет проводник,
то горящая рукопись ярко осветит дорогу,
в окончанье которой наверно приходят туда,
где латают прорехи судьбы и прекрасна природа,
где печали и радости смоет большая вода
навсегда. И в попытке ускорить процесс ледохода
поднимается нового времени крепкая длань,
без прицела в закатное небо палит из двустволки,
и, подстрелено, падает солнце в твою Потудань,
разбивая давно истончившийся лед на осколки.

(no subject)







Загляни между строчек в мои письмена
и, быть может, увидишь, как трудно весна
сквозь печаль пробивает дорогу.
Там, в условиях вечной душевной пурги
мне такая судьба - начищать сапоги
по пустыне идущему Богу.

Там, свернувшись на груде вонючих вещей,
спит в обнимку с котом бомжеватый кощей,
беззащитные тонкие ноги…
Очутившийся в плотном базарном кольце,
с выражением счастья на пьяном лице
что-то дикое пляшет убогий.

Там на странном наречии реки шумят.
Там ничейная девочка - задник замят
восхитительно розовой пяткой,
но пространство на время легло набекрень,
и - пока незнакомая - взрослая тень
провожает девчонку украдкой.

Там колеблется стрелка: пора – не пора…
Там следы после нас подметают ветра,
погоняемы строгим Эолом.
Там, прикрывшись на миг занавескою век,
в человеке себя узнаёт человек –
в уязвимом, израненном, голом.

Там беззвучно мои существуют слова,
о которых не знают ни Бог, ни молва,
ни болтливое племя сорочье.
Загляни между делом в мои письмена
и увидишь, как бьется живая весна
в не написанном мной междустрочье.
regular

(no subject)







Мы сбежали в сентябрь, в расписание ночи без сна,
наши легкие души знобит, нам близка тишина,
что, взлетев от горячей земли, над водою повисла.
Ни намека на черные пятна в душе и в дали,
и такая судьба, что, на сколько ее ни дели,
все равно никогда не получатся целые числа.

Мы положим две жизни в общак и не будем делить,
между нами невидимым богом натянута нить.
«Ты моя, - говоришь, - навсегда и жена, и невеста»
И целуешь до боли, до странных бессмысленных слез,
до нехватки дыханья, до спутанных мокрых волос;
и на этой планете мы заняли лучшее место.

Мы лежим в темноте над рекой, нас не видно нигде,
наши звезды, упав, растекаются в сонной воде,
наше время забросило якорь в прибрежную тину,
и сочится тепло через карстовый тонкий разлом,
и сплетаются наши вселенные мертвым узлом,
и неоновый отблеск луны обрамляет картину.

Мы болтаем о том, что полгода всего до весны,
что отсюда начало возьмем, что преступно юны,
что у нас на сегодняшний день ни копейки, ни крова.
По воде на безвёсельной лодке надежда плывет...
«Через год, - говоришь, - ты мне сына родишь». Через год
мы погибнем в Освенциме. Осенью 42-го.
Лифта

(no subject)







Мой личный бог не носит пиджаков,
ни галстуков, ни запонок франтовых,
он очень юн, беспечен и рисков,
«гроза морей» для местных участковых.
Бездельник, самоучка-лицедей,
имущества - лишь старая рубаха
да пара поднебесных лошадей.
Но черт возьми, как он играет Баха!..

Храни меня, мой странный талисман,
мальчишка, распоясанный шпанёнок,
пусть будет сладким праздничный обман,
как память о приснившемся - спросонок.
Выбрасывай с небесной высоты
к моей душе веревочные сходни,
гостей сегодня будет - только ты,
и музыка, и фокус новогодний.

Играй же! Пасадобль или фокстрот,
неважно, лишь бы что-нибудь звучало,
по мне, любая музыка сойдет,
чтоб только жизнь - с мажорного начала.
И, камертон настроив по судьбе,
без спичек запалив на кухне свечи,
мой личный бог играет на трубе,
архангелом прикинувшись на вечер.
в лесу

"Евреи и секс"

Первый раз на это дивное писание я наткнулась пару лет назад, когда кто-то принес нам диск с уже скачанными аудиокнигами. Еврейка я или сколько, подумала я и, загрузив книгу в MP3, неосмотрительно начала слушать ее в автобусе по дороге на работу. Через полчаса стало ясно, что ничего не выйдет – было так смешно (а когда мне смешно, я смеюсь), что прослушивание в автобусе делалось просто неприличным. А теперь, когда мне прислали ссылку на нее в электронном варианте, я с удовольствием поделюсь с вами. Конечно, речь тут идет о религиозных евреях, соблюдающих традиции, я даже охотно верю, что большая часть этого – правда...

Collapse )
вокзал

(no subject)






Отодвинь этот день, отодвинь этот бред,
эту груду тяжелых бесчувственных лет,
это был карнавал, мишура, мишура,
оставайся теперь без прикрас до утра.
Забери меня в нашу последнюю блажь,
в ту обитель, где ты умереть мне не дашь,
в неприметную где-то на карте страну,
где из множества баб выбирают одну,
где пространство, обжегшись о время, течет,
где с лихвою оплачен предъявленный счет,
где молчание веско, а речи просты,
где врагов у меня – только я, только ты…
Отключи электричество: больно смотреть,
как вливается жизнь в предпоследнюю треть,
темнота залатает сердечный пробой,
погаси, погаси, я останусь с тобой.
Пусть затянет меня в этот черный раструб -
в эту медленность нежных стареющих губ,
неприкаянных нас до утра утаит
на двоих односпальный эдемоаид.
А потом, отодвинув гардину зари,
если хочешь и можешь, с собой забери
в голубое с прожилками нового дня,
где, быть может, и Бог не оставит меня...
regular

(no subject)







Это где-то послышалось звонкое «дзынь» -
под мотив полуночного вальса
крепкий ян расколол утонченную инь
и нечаянно с нею смешался.

Это рухнула, будто расстрельная, высь
не стерпев непосильной нагрузки,
эсперанто и русский  внезапно слились
в неродной диалект «эсперуски».

Это мир - неуклюж и на мир не похож -
просто глобус в цветистом  декоре,
заблудился на карте серебряный Сож
да и впал в Средиземное море.

Это застит глаза то ли пыль, то ли дым -
растворяются в облаке дыма
все земные дороги, ведущие в Рим,
исходя из Иерусалима.

И несешься, как будто планета пуста…
Только в зеркале заднего вида
собираются в форму святого креста
поднебесные звезды Давида.
вокзал

(no subject)





Хорошо бы, презрев обстоятельства, время и место,
не сбавляя страстей, не снижая своих скоростей,
отыграть до конца это странное глупое престо,
не оставив ни капельки фальши на нотном листе.

Хорошо быть юродивой, только какая там плата
за возможность побегать по городу, правду крича?
Рукава за спиной? В зарешеченных окнах палата?
Призовой понимающе-теплый оскал палача?

Хорошо быть горбатой, но скажут, стесняясь - «другая»,
так же в дудочку врет ядовитой змее змеелов;
я хочу быть собой настоящей, других не пугая,
не смягчая словарных значений обыденных слов.

Но, едва в темноте усмехаясь, бреду молчаливо,
с каждым шагом к себе приближая земной окоем,
и на плечи ложится сочувственно ночь Тель-Авива,
до утра от людей укрывая уродство мое.