Category: происшествия

regular

(no subject)







Я тебе расскажу о тебе,
никому не известном доселе,
о незримой своей ворожбе
у твоей неспокойной постели.
Я приду на четыре часа,
но останусь, забуду о сроках,
чтоб тебе показать небеса,
не в алмазах – в кровавых потёках,
чтобы, зная о смерти навзрыд,
вероломно кататься от смеха,
чтоб от этого всё, что болит,
превращалось в скрипичное эхо.
Но кому эта скрипка нужна?
Недосуг горевать о великом…
Но гудит под ногами страна
левантийским припадочным криком.
Завтра вечером в общем котле
нас отварят пространству на ужин.
А пока - будь со мной на земле,
только мне и безвременью нужен.
Видишь, видишь - из моря баркас
подплывает, спасением полный?
Слышишь, слышишь, как молят о нас
средиземные жаркие волны?
Мне недолго ступать по золе -
путь проложен словами твоими,
по мудрёной твоей каббале
мне молчание – лучшее имя,
мне от Бога достались следы,
по которым до новой разлуки
проведу, и надежные руки,
чтоб тебя отнимать у беды.

вокзал

(no subject)







Остановится пульс, на мгновенье замрет посреди
равнодушного города, смертью его занедужу -
это ночью, встревожены, ангелы в тесной груди
и бормочут, и стонут, и плачут, и рвутся наружу.

Только заперта дверь, сургуча остывает печать –
опечатано сердце, и нет никого у порога.
Нам всегда на своих обожженных губах ощущать
привкус горечи с губ одиноко молчащего Бога.

Добывать, погружаясь до самой пустой глубины,
драгоценные капли воды из сухого колодца.
Нам себе не прощать, погибая от чувства вины,
нам слезами отмаливать всё, что словам не дается.

И в покадровом темпе разматывать времени нить,
приноравливать свой семенящий к его полушагу,
чтоб украдкой себе невозможную жизнь сочинить,
отобрав у судьбы до рассвета перо и бумагу.
regular

(no subject)








В какую высь дороги завели
насмешливому Богу на потребу -
в отсутствие родной тебе земли
приходится карабкаться по небу.

К полудню, раскалившись докрасна,
откроет ход небесная отмычка,
над головой пророчеством слышна
летающих Валькирий перекличка.

Закрыв свою учетную тетрадь,
туда-сюда пространство нами вертит,
но безразлично нам, где умирать,
и все равно, где дожидаться смерти.

Поговори в последний раз со мной
на языке, понятном только в небе,
о безграничной боли неземной,
о дне последнем на любви и хлебе.

Смотри скорей, какой отсюда вид,
уже кружат Валькирии над нами.
А солнце, беспощадное, палит
и выжигает небо под ногами…
regular

(no subject)

ИВАН ЗЕЛЕНЦОВ




***

Утро тянется, полное лености, и, рассвет с поводка отпустив,
на зеленой гармошке троллейбуса невеселый играет мотив.
Это юность моя в нем проехала. Дни и ночи меняет окно,
словно кто-то на старом проекторе черно-белое крутит кино.

Вспоминаю, когда запаршивеет, как ночными огнями маня,
по кривым переулкам за шиворот злая юность таскала меня.
Что ни рюмка была, то амброзия, что ни девка - то рай неземной...
Что ж ты, юность, меня поматросила и отхлынула мутной волной?

Память - это как брызги в кильватере. Время вертит свое колесо.
Все трудней даже умершей матери с каждым годом представить лицо.
Жизнь грохочет со скоростью скорого, в забытье навсегда унося
то, что было любимо и дорого, и недолга, как водится, вся.

Словно миг между вдохом и выдохом. Зазевался - и черт уволок.
Потянулись кумиры на выход и что ни день в новостях некролог.
Сединой, животами, и женами, и детьми обрастают друзья...
...Вылетает из горла прожженного то, о чем и подумать нельзя.

Я пою эти песни отпетые, словно шлю за бессмертьем послов.
Нет покоя тому, кто отведает бормотуху рифмованных слов.
Ни любви мне не надо, ни жалости. Догорает огарок в груди.
Я не буду задергивать жалюзи - ты крути эту ленту, крути.

Может быть, в душном городе каменном средь любовей, предательств и ссор
я всего лишь дрожащая камера на плече на твоем, режиссер?
И сюжет ни додумать, ни выправить, и развязка не так далека,
где над крышами долгими титрами без меня поплывут облака.

В этом доме и в мире, где близкая ловит каждого смерть на живца,
словно пес, будет солнце облизывать утром щеки другого жильца.

Collapse )
regular

(no subject)







Расскажи мне, отец, про далекого времени хрип,
о военных мальчишках, ушедших навек в катакомбы,
расскажи мне в стотысячный раз, как тогда не погиб,
убежав за мгновенье до взрыва осколочной бомбы.

Расскажи о «потом», о цене на набор хрусталя,
о Дюма по талонам, о водке почти за бесценок,
как большую страну, на своих и чужих не деля,
на глазах превращали в ухоженный общий застенок.

Расскажи о словах, выстилающих скользкое дно -
как молчали о видимом, нервно грызя заусенцы,
расскажи мне без правил – из них я теперь все равно
доверяю бесспорно лишь правилу Джоуля-Ленца.

Расскажи про эпоху болоньевых синих плащей,
про задушенный «Голос Америки» в радиосети,
о «хрущевках», в которых в отсутствие прочих вещей
неизменно рождались лишь горькие мысли и дети.

Как играл гармонист по субботам в саду городском,
как в июле стоял над землей аромат чернобыла,
расскажи мне о маленькой девочке с красным флажком
и ладошкой в ладони твоей – чтобы я не забыла.

Расскажи, не скупясь на детали, про хрупкую связь
между прошлым и может-быть-будущим, не украшая,
назови все как было и есть, испугать не боясь –
я давно подросла, я уже безвозвратно большая.

Расскажи мне о том, что моя и вина и беда
в неумении жить вне пределов своей «одиночки»,
расскажи мне о том, что ни в коем, ни-ни, никогда
не положено честным отцам пересказывать дочке.

Расскажи мне, пусть долго еще остаются свежи
в моей памяти эти внешкольные сердцу уроки,
расскажи мне свою непростую и долгую жизнь -
я вошью ее тихим анапестом в крепкие строки.

Промолчи мне, отец, про грядущего времени хрип,
о мальчишках моих, уходящих опять в катакомбы…
Хорошо, что ты жив. Что ты есть. Что тогда не погиб,
убежав за мгновенье до взрыва осколочной бомбы.