Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

regular

(no subject)








В какую высь дороги завели
насмешливому Богу на потребу -
в отсутствие родной тебе земли
приходится карабкаться по небу.

К полудню, раскалившись докрасна,
откроет ход небесная отмычка,
над головой пророчеством слышна
летающих Валькирий перекличка.

Закрыв свою учетную тетрадь,
туда-сюда пространство нами вертит,
но безразлично нам, где умирать,
и все равно, где дожидаться смерти.

Поговори в последний раз со мной
на языке, понятном только в небе,
о безграничной боли неземной,
о дне последнем на любви и хлебе.

Смотри скорей, какой отсюда вид,
уже кружат Валькирии над нами.
А солнце, беспощадное, палит
и выжигает небо под ногами…
regular

Рената Муха

Вообще мне повезло: я застала ее живой. Хотела выложить для всех кусочек юмористического вечера, на котором присутствовала несколько лет назад, но перебрала все записи, а этой так и не обнаружила, к сожалению. Там выступали многие, но Рената Григорьевна дольше всех, полчаса эта совершенно крошечная женщина с девчачьими хулиганскими глазами держала публику так, как редко кто удерживает. Рассказывала такое чудесное, что своими словами мне этого никогда не передать. Надеюсь только, что когда-нибудь телеверсию того вечера еще повторят, и тогда я обязательно запишу его и смогу поместить тут. И да, чтоб не забыть: дорогие мои местные друзья, если я кому-то из вас давала ее книжку "Гиппопопоэма" ( вот такую), я очень-очень хочу ее обратно. Купить ее можно в любом магазине, но наша - с дарственной надписью "Маленькой Майечке от большой Мухи", и нам она из-за этого дорога, но я, как обычно, не помню, кому ее дала почитать. А я для вас за это (ну ладно, не за это, просто так, конечно) ее "Недоговорки" тут помещу. И сюжет прекрасной Лены Лагутиной



НЕДОговорки

Как-то раз у Короля
Не хватило денег для.

Один Верблюд, кипя от злобы,
Вчера ушел в пустыню, чтобы.

Как-то раз в одной Стране
Все решили больше не.

Collapse )
regular

(no subject)

С городами как с людьми.
В Иерусалим едешь как к женатому другу: с теплом, но без излишеств. В Хайфу – как к старшему брату: в любое время, без предупреждения, можно с пустыми руками, можно остаться ночевать. В Зихрон – как к близкой подруге, надолго и с вином, а у нее там в шкафчике еще коньяк нетронутый. В Тель-Авив – как к мужчине, c которым всё было.

Photobucket
Collapse )
regular

(no subject)

ВСТРЕЧА (ЧАСТЬ ПЕРВАЯ)

На мир можно смотреть под разным углом зрения. Вот и я сижу на подоконнике у открытого кухонного окна, склонив голову под углом градусов в сорок пять – шестьдесят. Сижу-сижу себе, оглядывая белый свет с высоты третьего этажа орлиным взором близорукого глаза, и пытаюсь узреть, понять и оценить то, что оценить надобно.
А солнце садится, медленно и устало скрывая свой желто-рудый жар за соседней пятиэтажкой. И спадает зной, от которого спасения не было днем. Веселая и красная от губительного для здоровья ультрафиолета, возвращается с реки толпа мальчишек; один, самый загоревший и почти лысый, залихвацки брынькает на расстроенной гитаре. Этот брынь долетает до моего окна и тут сливается в унисон с надрывным голосом Высоцкого, который рвется из динамика магнитофона и рвет мне сердце.
На первом этаже в доме напротив немножко отодвинулась розовая портьера, и маленькая бабушка в таком же, как портьера, розовом платочке высунулась из окна, покрошила хлеб воображаемым птичкам и снова скрылась. Зато появилась моя старая знакомая – большая белая собака непонятной породы с коричневой головой, будто принадлежащей совсем другой потерявшей голову зверюге. Когда с подругой мы ходили в школу, собака, верная и ласковая, каждый день, зимой и летом, встречала нас на полпути и вела до самого школьного крыльца, а мы за это таскали ей остатки вчерашних котлет. Не раз из-за этой псины попадало мне от уборщицы, тетеньки толстой и злой. А теперь она вся тощая какая-то, моя бывшая подопечная, торчат лопатки и голова при каждом шаге почти касается асфальта. Ей много лет (уже немало их минуло и со дня нашего последнего совместного похода в школу), но пока жива эта собака моего детства и я каждый день вижу, как переставляет она свои худые лапы, я все ещё школьница, существо молодое и красивое (по сравнении со своей ветхой четвероногой подружкой).
Серые облачка, неизвестно откуда вдруг появившиеся на только что прозрачном небе, скоро, раззнакомившись, соединились в общей цели, и долгожданный жизнеутверждающий ливень хлынул на человечество, сопровождаемый желтыми змеями-молниями. Смешно движутся зонтики по дороге, как живые. И только трезвость здравомыслящего человека да грязные ботинки, иногда высовывающие под дождь свой нос, говорят о том, что под этими разноцветными плюшками есть люди. Старое дерево, совсем было собравшееся умереть – так грустно свернулись его листы – воспря(ну?)ло духом под благодатью небесной лейки и теперь потрясает своими древними ветками-лапами, говоря «вот, мол, я ещё хоть куда, только помоги». И дождь старается. На чьем-то балконе мокрый и прищепками лишенный возможности улететь, возмущенно развевается от ветра белый пододеяльник, как маленькое привидение из Вазастана. Чей-то идиотский смех просовывает щупальца в гармонию стихии и, побежденный, умолкает. «Девочка, привет!»-слышу, и снизу машут радостно маленькие ручки замурзанных ребятишек. Вот кто совсем не боится дождя! Вчера они попросили велосипед прокатиться, и теперь, наверное, мысленно приняли меня в свою перепачканную и веселую компанию. Смешно, но приятно слышать от них это «девочка». Я действительно отличаюсь от некоторых сверстниц, разросшихся до ненормальных размеров. Встречая меня на велосипеде, они, скорчив гримаску, фыркают в ухо своим важным надутым кавалерам и некультурно указывают пальцем. Но мне все равно, я улыбаюсь и еду дальше.
На листок неожиданно ложатся какие-то сиренево-белые мохнатые цветы, и я перестаю писать. Их принес человек, который, по счастливому стечению обстоятельств, делит со мной все: и утренний хлеб, и ночные слезы. Эти душистые, оказывается, растут прямо у нас во дворе, а я не замечала. Становится радостно, впервые за последние напряженные месяцы по-настоящему радостно, и как обычно – внезапно и необъяснимо. На улице темнеет и пахнет грибами в самом центре города. Полосатый и рыжий тигрокотенок недовольно мяукнул: дождь испортил его гнездо – собранный аккуратной уборщицей в кучу тополиный пух.
Пока некто или нечто пишет моей рукой, быстро и неряшливо, стараясь не забыть, не упустить важных мелочей, ещё маленький, но уже прочно сидящий во мне, циничный филолог-литератор коварным и вкрадчивым шепотом напоминает: «А идея? А авторский замысел, а изобразительно-выразительные средства? А философский подтекст и цельность повествования?..» Он застает меня врасплох, задумываюсь на миг, даже теряюсь, но заглушаю в себе этого навязчивого любителя языковой нормы и литературной формы. Ибо содержание того, что видится мне из окна под углом задумчиво склоненной головы, безгранично, безмерно, как все и как ничто, и не объять необъятного, не затолкать ни в какую форму. И оценить нельзя – бесценно оно, это нечто; прекрасно и невообразимо; непостижимо и запредельно; и можно смотреть, дышать, впитать и изо всех сил пытаться удержать частичку этой самой в себе философской сущности, и молчать, и благоговеть перед ней, осознавая свою сопричастность. 1998